С высоты моего положения, сквозь призму утраченного Константинополя, я наблюдаю становление этой северной державы. Москва – не Царьград, ее белокаменные стены еще пахнут свежей известью, а не многовековой пылью империй. Мой супруг, Иван Васильевич, собирает земли не с благоговением наследника древних традиций, а с упрямой, методичной хваткой лесного зверя, знающего свой участок. Здесь иначе слышится звон колоколов, иначе пахнет дымом в печах, и зимы длятся бесконечно.
Я привезла сюда не только регалии и двуглавого орла, вышитого на моих покровах. Я привезла тень величия, идею Третьего Рима, которая еще не оформилась в слова, но уже витает в этих просторных, прохладных палатах. Я вижу, как мои обычаи, мой этикет, сама архитектура моего двора – тихо и настойчиво меняют ткань этой жизни. Они перенимают не пышность Византии, а ее государственную строгость, ее идею незыблемой власти, осененной свыше.
А мой внук, Иван… В его детских, слишком внимательных глазах я порой вижу не просто ребенка, а будущего государя, в чью душу уже падают семена. Семена той самой неограниченной власти, что правила из Большого дворца, и той самой подозрительности, что рождается на руинах. Он будет строить свою империю не на светлом наследии, а на суровой, железной необходимости, которую он, быть может, почерпнет и из моих тихих рассказов о коварстве придворных, о предательствах и о том, как рушатся троны. История этой Руси пишется сейчас, на моих глазах, и чернила для нее смешаны из нашей византийской печали и их московской, суровой решимости.
